Атон с нетерпением дождался приближения сумерек и поспешил по знакомой тропинке на хутор Восемьдесят-Первых. Тропа густо заросла дикими цветами, напоминая о редких посещениях хутора. Когда он в последний раз смеялся и возился с непохожими близнецами Лешей и Леней? Когда ловил в игре маленькую Любу, сознавая свою мужскую пристрастность? Детские игры отошли в сторону, возникли статусные барьеры. Разве не приходил он во времена неудовлетворенности и тысячи вопросов, чтобы обсуждать их с друзьями и составлять всевозможные планы? Близнецы были искушеннее его. Мужские разговоры с ними снимали отчужденность и сомнения. Старая дружба ослабляла невыразимое волнение, которое он испытывал.
Из темноты вырос дом Восемьдесят-Первых: узкие прямоугольники света за закрытыми ставнями. Атон обогнул свинарник; его появление вызвало безразличное хрюканье. Теплый животный запах щекотал ноздри. Он обошел дом и постучал в окно близнецов условным стуком.
Ответа не последовало. Он сунул палец за ставни, чуть приоткрыл их и заглянул внутрь. Комната была пуста.
В тщетном гневе он ударил кулаком по стене. Где они? Как они смели уйти, если он хотел с ними поговорить? Зная, что ведет себя неразумно и высокомерно, Атон рассердился еще больше. Он прекрасно знал, что в жизни мальчишек были, кроме него, и другие интересы, к тому же с его последнего посещения прошли месяцы, но эти бесспорные истины лишь раздражали. Что делать?
Вдруг ставни на окне слегка разошлись, яркий свет упал на кусты и протянулся лучом в вечернее небо. Атон поспешил к окну, но тут же остановился. Это мог быть кто-нибудь из родителей. Они, вероятно, лучше сознавали разницу в статусе Династий и не хотели неприятностей от могущественного Аврелия, не одобрявшего дружбу детей. Атон ждал, затаив дыхание. Высунулась голова: черные, как смоль, контуры, неразличимые черты. На подоконник упала длинная коса с желтым бантом.
— Люба!
Она повернула голову, всматриваясь в темноту.
— Это ты, Атон?
Он нырнул в льющийся свет, схватил косу и резко дернул.
— Ой, — преувеличенно вскрикнула она. Она схватила его за руку и разжала пальцы. — Ясное дело — Атон. Без труда узнаю нашего слюнтяя.
Он встал, чтобы заглянуть ей прямо в лицо:
— Это я-то слюнтяй?
Ее лицо было совсем близко. Спокойные глаза с черными от тени зрачками смотрели с неожиданной глубиной.
— Потому что слюнявишь мои волосы…
Атон не заметил игры слов. Пытаясь подавить смущение, он потянулся вперед и коснулся губами ее губ.
Прикосновение было очень слабым, но это непреднамеренное действие удивило и его, и ее. Люба всегда была обузой, помехой в мужских делах, младшей сестренкой. Ее нескрываемый интерес к Атону вызывал у него подчеркнутое раздражение, поскольку он не был способен открыто выказать свое недовольство. Он ожесточался, сердился на себя, но не мог придумать ничего другого.
Нет, это была не лесная нимфа. Их губы, хотя и отвечали друг другу, не были обучены. Им не хватало утонченности. Никакого волшебства — он всего-навсего целовал Любу и не встречал отпора. Атон колебался, не прерваться ли.
Наконец она сама оборвала поцелуй, подняла голову и перевела дыхание.
— Для соли слишком поздно, — сказала она. — Бомбу ты уже взорвал.
— Я искал близнецов.
Он не сумел ответить остроумно. Или он и правда искал эту девушку? Эта мысль огорчила его.
Люба кивнула, одна коса скользнула по его лицу.
— Я так и думала. Они наверху играют с отцом в шашки. Хочешь, позову кого-нибудь?
— В шашки? Оба? — спросил Атон, стараясь продолжить разговор и уладить смутный, но сильный внутренний конфликт.
— На пару. Все время проигрывают. Леньку это бесит.
Атон ничего не сказал. Молчание затянулось — неуклюжее, неловкое. Никто из них не двигался.
Наконец он протянул ей руку, позволяя самой истолковать вложенный в этот жест смысл, и не уверенный, что он вообще есть.
— Ладно, — сказала Люба, приняв, казалось, какое-то решение. Она взяла его за руку и, опершись на нее, запрыгнула на подоконник. Ее крепкие бедра просвечивали сквозь юбку, вызывая в нем виноватое возбуждение.
— Подожди минуту, — сказала она и снова спрыгнула в комнату.
Неужели передумала? Разочарование чередовалось в нем с облегчением. Но через миг свет погас, и Люба вернулась.
— Пусть думают, будто я сплю.
Атон помог ей вылезти. Он обхватил ее обеими руками за талию, чуть выше бедер, и снял с высокого подоконника. Люба оказалась тяжелее, чем он думал, и они чуть не упали, когда ее ноги коснулись земли. Ростом она была с него.
Они прошли мимо свинарника и оказались на знакомой дорожке, по молчаливому согласию выбрав это направление. Голова у Атона шла кругом. Это казалось невероятным, но она была девушкой, в теле которой завязывалась женственность. Он всегда ей нравился, и теперь Люба решила выразить свою приязнь более непосредственно.
Они очутились рядом со старой землянкой. Кусты закрывали вход, но внутри, похоже, все оставалось по-прежнему. Атон залез первым, осторожно ощупывая в спустившейся темноте землю: здесь могли быть ящерицы. Отбросил несколько репейников.
Люба молча следовала за ним. Сейчас они немного поболтают, и она, как всегда, попробует приблизиться к нему, а он оттолкнет ее, а она встряхнет головой и хихикнет…
Она нашла в темноте его голову, повернула и прижалась губами к его губам. Он поднял руки, чтобы оттолкнуть ее, но они коснулись ее груди и отдернулись. Не прерывая поцелуя, она схватила его за рубаху и плотнее прижалась к нему.
Они прервали поцелуй, и она легла на спину очертания ее тела стали заметны по мере того, как глаза привыкали к темноте.
— Я думала, ты просто дразнился — раньше, — сказала она. — А сейчас ведь нет? То есть…
— Нет, — сказал Атон, не вполне уверенный, не издевается ли она над ним.
— Кажется, я всю жизнь ждала, чтобы ты это сделал. Наконец-то!
Имела ли она в виду поцелуй? Насколько было возможно, Атон изучал ее. На ней была летняя блузка, слегка топорщившаяся на груди, и темная юбка, сливающаяся с землей. Она сбросила тапки, ее ступая белели во мраке.
— Я мог бы еще, — сказал он, побаиваясь, что она рассердится, хотя раньше не обращал на такие вещи внимания.
— Атон, — пробормотала она. — Делай все, что хочешь. Ты… — ее голос сорвался, словно она испугалась, что сказала слишком много.
— Люба, я никогда больше не буду смеяться над тобой, — выговорил он, пытаясь справиться с возбуждением, которого не понимал и которому, в общем, не доверял. Сейчас он был уверен: она этого хотела. Но знала ли она наверняка, к чему приведет ее желание?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
